Нерешаемое

Солнце резало глаза. Бывают такие прозрачные, стеклянные дни в начале осени, когда воздух пахнет сухой листвой и неизбежным концом.

Григорий сидел на веранде кафе, разглядывая мутные разводы на дне чашки. Подошел Сергей. Он сел, положил тяжелые ладони на стол и уставился на противоположную сторону улицы.

— Посмотри, какой день, Серж, — негромко сказал Григорий. — Солнце, легкие облака. Жить бы да радоваться.

— Радоваться, — глухо повторил Сергей, не поворачивая головы. — Небо серой тенью затянуло, Гриха. Мне не до солнца.

— Что случилось?

— У друга ребенок умирает, — быстро, будто выплевывая слова, произнес Сергей. — Генетическая дрянь. Лекарства нет. Точнее, есть, но один укол стоит как три пожизненных бюджета. Каждые три месяца нужно выбивать миллионы, обивать пороги, умолять. А врачи разводят руками: «Мы можем лишь замедлить». Не спасти, понимаешь? Просто продлить агонию за бешеные деньги.

Григорий промолчал.

— И я подумал… — Сергей посмотрел на друга, и в его глазах стоял тупой страх. — Ведь никто не застрахован. Ни мои дети, ни твои. Все под Богом ходим, а бежать некуда.

— У моей дочери подруга есть, — тихо сказал Григорий. — Пятнадцать лет. Упала с лестницы. Три недели в коме. Совершенно здоровый ребенок — и в один миг вот так. Никаких гарантий, Серж. Никогда.

Сергей резко подался вперед:

— Так как с ума не сойти, Грег? Мы же сколько раз вечерами говорили, что Бог есть, Он всех любит и заботится. Но эти случаи… они же в пыль стирают всю веру. Ладно мы, взрослые, успели нагрешить. Но дети? За что? Как ты после этого вообще можешь говорить о божественной любви?

Григорий посмотрел на него долгим взглядом.

— Знаешь, Серёга… а ведь ты прав.

Сергей опешил. Он ждал споров, привычных утешений, которые обычно достают из кармана, как завалящую жевачку.

— Я прав? И это все? Я думал, ты сейчас начнешь говорить что-то душеспасительное, вернешь мне почву под ногами. А ты… Тоже мне, друг.

— Может, я и плохой друг, — спокойно ответил Григорий. — Но я не хочу тебе врать. Хватит уже врать самим себе. У традиционной веры есть один камень, который никто не может поднять. Нерешаемая задача. Вопрос, на который нет ответа.

— Что за вопрос?

— Освенцим, — коротко бросил Григорий.

Сергей нахмурился:

— Причем тут это?

— При том. Как во вселенной, где правит добрый Создатель, мог существовать этот отлаженный, пунктуальный ад? Где планомерно уничтожали женщин, стариков и детей. И те, кто это делал, возвращались домой, молились тому же Богу, ходили в церкви. Это ведь не слепая стихия. Холодный расчет. Я читал, кажется, у Ремарка, что они даже доход от одной человеческой жизни посчитали. Чистая прибыль с заключенного — около тысячи двухсот марок. С учетом золотых зубов и одежды. Как это совместить с любовью, Серж?

Над столом повисла тяжелая тишина.

— И какой ответ? — тихо спросил Сергей. — Ну, должны же были богословы что-то придумать?

— Никакого, — Григорий покачал головой. — Они просто обошли эту гору. Сделали вид, что ее нет, и пошли дальше проповедовать то же самое, что и до катастрофы. Чужая беда быстро становится историей. Проще отвернуться, чем признать, что наш старый добрый мир потерпел полный крах.

— Но как жить с этим? — Сергей сжал кулаки. — Как решить эту нерешаемую задачу?

Григорий поднялся и застегнул куртку. Облака над городом плыли все так же медленно и равнодушно.

— А её не нужно решать, Серж. Её невозможно решить. Нерешаемое нужно прожить.