Сон

Август в провинции всегда пахнет пылью, зреющими яблоками и скорой смертью лета. Солнце, тяжелое и тусклое, как старая медная монета, медленно сползало за крыши пятиэтажек. Нагретый за день асфальт отдавал глухое, удушливое тепло.

Ваня сидел на щербатом бетонном поребрике у закрытого пивного ларька, нервно крутя в руках старый брелок для ключей. Володя стоял рядом, опершись спиной о ржавый фонарный столб, и методично ковырял носком ботинка сухую землю.

— Чего ты затих, Джонни? — негромко спросил Володя, не поднимая глаз. — На тебе лица нет с самого утра.

Ваня вздохнул, глядя на наступающие сумерки.

— Сон дурацкий приснился, Вован. Или не сон. Бывает так: просыпаешься, а в груди пусто, как в брошенном блиндаже. Будто я концы отдал. Ну, умер, понимаешь? И стою у каких-то ворот. А там девчонка. Блондинка, чистая, как медицинский спирт, аж глаза режет. Ну, я к ней. Так, мол, и так, мне бы наверх, к покою. А она смотрит на меня, как штабной писарь, и спрашивает: «Ты грешник?»

Володя переменил позу, засунув руки глубоко в карманы брюк.

— Прямо в лоб? Невоспитанная девка. Нашла о чем спрашивать у человека, который прошел эту жизнь от звонка до звонка.

— Вот и я ей сказал, что о таком не треплются, — Ваня уставился себе под ноги. — А она только блокнот свой открыла и давай там карандашом скрести. Равнодушно так, знаешь. Будто меня и нет. Я стою, как дурак, пальцы жму. Мол, че делать-то теперь?

— Ну а ты? — Володя переступил с ноги на ногу. — Сказал бы ей, что парень ты надежный. Работал, девок не обманывал, по выходным племянникам мороженое покупал. Что еще им там сверху надо?

— Сказал, — Ваня горько усмехнулся. — Только там эта наша грошовая бухгалтерия не работает. «Безгрешный?» — спрашивает. Я говорю: ну, не ангел, конечно. Она сразу ребро ладони выставила: «Значит, грешник. А здесь нужно быть совершенством». Понимаешь, Вован? Ни больше ни меньше. Совершенством. У меня аж внутри все похолодело. Словно под обстрел попал без каски. Попятился я. Ладно, говорю, раз я такой порченый, как мне вообще туда пройти?

Вечерний ветер шевельнул сухие листья на тополях. Где-то на окраине города уныло завыла собака.

— А она? — спросил Володя.

— А я не дослушал, — тихо произнес Ваня. — Разозлился. Меня словно вошь укусила. И говорю ей: «Знаешь что, гражданка, я еще очень даже ничего. Если меня, к примеру, с Вовкой Синицыным сравнить, так я вообще святой».

Володя замер, его лицо на секунду напряглось. Он прищурился, в его глазах блеснул холодный огонек:

— Вот как? Меня, значит, в свои покойницкие дела приплел? Спасибо, друг Джонни. Удружил.

— Так во сне же, Вован… — Ваня виновато махнул рукой. — Себя не контролировал. Само вылетело, с перепугу. Девка эта посмотрела в свои записи и говорит: «Синицын, кстати, парень неплохой, мы его знаем. Да только мы вас тут не друг с другом сравниваем. Мы вас с Богом сравниваем». И тут, Вовка, у меня все слова из глотки вышибло. Горло пересохло, руки затряслись. Понял я, что крышка. Карты биты. Стою перед ней — голый, грязный, со всеми своими грехами, как перед трибуналом. И девка эта сразу скучать начала. Поняла, что говорить со мной больше не о чем.

— И ты сдался? — тихо спросил Володя. Ругаться ему уже не хотелось.

— А что оставалось? — Ваня поднял голову и посмотрел на первые бледные звезды, проступавшие на августовском небе. — Против такого калибра не попрешь. Они там умеют наизнанку выворачивать. Ну, я и спросил, совсем тихо: что делать-то? Я ведь и правда грешник, хоть и зла никому особо не желал… Она посмотрела на меня, уже мягче, без этой своей штабной сухости. И говорит: «У Христа прощения проси. Только не здесь, а когда назад вернешься. У Него прощения даже на такого хорошего грешника, как ты, с головой хватит».

Володя молчал. На город спускалась густая, темная южная ночь.

— И тут у меня всё поплыло, — продолжал Ваня, его голос едва вибрировал. — Воздух стал тяжелым, как вода. Я только успел крикнуть: «А что со мной будет, если я поверю?» Она шагнула ко мне, совсем близко. Пахло от нее чем-то забытым… мамой, чистым бельем, детством. Нашептала мне что-то прямо в ухо. От этих слов у меня слезы сами потекли, рекой хлынули. А проснулся — подушка мокрая, лицо в слезах, а слов вспомнить не могу. Хожу весь день как чумной, сердце наизнанку. Что она мне сказала, Вован?

Володя посмотрел на друга. В его циничном, битом жизнью лице вдруг проглянуло что-то детское и бесконечно усталое.

— Что она могла сказать, Джонни? — негромко произнес он, и в его голосе послышалась несвойственная ему мягкость. — Что любит тебя Бог, дурака. И что вы обязательно еще увидитесь. Там, у ворот. Только не торопись.

— Наверное, — Ваня зябко передернул плечами, хотя вечер был теплый. — Не знаю. И как теперь жить, Вован? Будто тумблер внутри переключили. Старая жизнь кончилась, а новую я еще не умею.

Они сидели на поребрике в почти безымянном затерянном городке. Двое солдат этой странной, непонятной жизни, у которых в одночасье отобрали их привычное, пусть и хмурое, одиночество, оставив взамен огромную, пугающую и щемящую надежду.