Евхаристия на руинах

«Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его…» (Римлянам 12:20)

Снаружи был город, который разучился разговаривать. Люди шли по улицам, глядя в экраны или себе под ноги. Каждый был обнесен невидимым забором из убеждений, статусов и глухого неприятия. Это были новые руины — не из битого кирпича, а из бесчеловечности. В этом городе человек был либо полезной функцией, либо досадной помехой.

На лавке в сквере между высотками, где вообще мало кто останавливался хоть на секунду, сидел человек. На нем было дорогое пальто. Было видно, что он потерял всё: работу, имя, право быть «своим». Он был пустым местом.

К нему подошел другой. Грязный, резкий, с колючим взглядом. Из тех, кого принято обходить стороной, чтобы не испортить день. Они должны были ненавидеть друг друга — да, в принципе, так и было — за разное прошлое, за разную чистоту одежды, за то, что каждый видел в другом причину своих бед.

Но шел дождь. Было холодно. И оба были на краю.

Грязный достал из кармана корку черствого хлеба. Разломил пополам.

— На, — буркнул он. — Будешь?

Потом появилась бутылка самого дешевого, кислого вина. Жестяная крышка упала на бетон. Вино пахло бедой. Но когда они по очереди отпили из горла, глядя куда-то вдаль, стены рухнули.

В этот момент они перестали быть «маргиналом» и «неудачником». Остались просто двое. В этом тупике, на обломках своих жизней, они совершали Евхаристию. Оказалось, что разделить хлеб с тем, кто тебе неприятен, и разделить между собой Христа — это одно и то же. Бог не в красивых словах. Он в том, чтобы признать в «чужом» такую же боль, как и в себе.

— Спасибо, — сказал тот, что в пальто.

— Живи, — ответил другой.

Они разошлись, но мир уже не был прежним. Среди руин человечности, где каждый готов стереть другого в пыль, двое просто остались людьми.