Руфь

Осеннее золото Вифлеема

Вчера я перечитывал Книгу Руфь. Странное дело: вокруг привычный городской шум, пробки, в новостях сплошная жесткая хроника, а от этих древних страниц вдруг повеяло таким глубоким, забытым покоем. Словно в душную, прокуренную комнату кто-то принес охапку свежескошенной, согретой солнцем травы.

Вся эта история соткана из поразительного изящества и той чистой, деликатной заботы, по которой втайне тоскует любой взрослый человек. Посудите сами: суровый, дикий век Судей, где человек человеку чаще всего — волк. Иудея выжжена голодом. Две одинокие, потерявшие все женщины бредут по пыльной дороге. И вдруг среди этой каменистой пустыни расцветает чудо обыкновенной доброты.

С каким мужским уважением автор рисует фигуру Вооза. В его скупых, но весомых словах чувствуется порода — подлинное благородство сильного, состоявшегося человека. Он не просто позволяет бедной чужестранке собирать колосья на своем поле. Он сразу, без лишнего шума, берет её под защиту. «Пусть мои люди тебя не обижают…» В этих простых бытовых распоряжениях сквозит настоящая, зрелая забота.

А сцена на ночном гумне? В ней ведь нет ни капли пошлости. Это чистая поэзия поступка. Беззащитная женщина тихо ложится у ног уставшего за день мужчины, укрываясь краем его плаща. Она не соблазняет — она ищет защиты, как птица, спасающаяся от ночной стужи под сильным крылом. И Вооз, проснувшись, понимает этот жест безошибочно и благородно.

Когда закрываешь эту книгу, к горлу подступает странный ком. На мгновение кажется, что прочитал добрую, невозможную сказку. И где-то глубоко внутри просыпается эхо детской обиды на этот мир. Господи, как же хочется — до боли в груди — чтобы и о каждом из нас вот так же кто-то позаботился. Чтобы в твою жизнь, полную обязательств, счетов и вечной ответственности за других, пришел кто-то бесконечно добрый и сильный. Посмотрел в твои усталые глаза и просто сказал: «Не бойся, я обо всем позабочусь».

Мы ведь все, в сущности, бываем похожи на эту Руфь. Бредем по своим дорогам, собираем жалкие крохи чужого внимания, промерзаем от одиночества и цинизма. И до чего же хочется верить, что эта древняя повесть — не выдумка. Что пройдет очередная глухая ночь, рассеется туман, и Чья-то надежная рука укроет нас, вернув исстрадавшемуся сердцу долгожданный, законный покой.