Новая догматика, или что делает веру христианской

Цикл «Богословие Современности». Выпуск 26. Автор - Дмитрий Ватуля.

«У нас у православных так», - говорит один. «Я верю только в то, что написано в Библии», - отвечает другой. Третий пожимает плечами: «Я просто верю в Бога. Какая разница, как там что называется?» И в каждом из этих ответов слышится знакомая уверенность: человек знает, на что опирается. Но стоит спросить, что именно он называет Богом, как понимает Библию и что значит «верить», - уверенность быстро расслаивается на привычки, обрывки услышанных формул и личный опыт. Мы можем не знать слова «догматика», не читать символов веры и не помнить решений древних соборов. Но это не значит, что у нас нет представлений о Боге. Мы всё равно решаем, кому доверять, что считать добром, почему страдание существует и на что надеяться. Догматика никуда не исчезла. Она просто переместилась туда, где её часто не замечают: внутрь человека.

Догмат, который мы не замечаем

В русском церковном языке слово «догмат» звучит тяжело и чуждо. Будто это набор формул, придуманных богословами для богословов: выучи, повтори, не задавай лишних вопросов. А если формулы кажутся непонятными или устаревшими, можно просто обойтись без них. Вера, мол, и без этого справится.

Но вера не живёт в пустоте. Даже тот, кто говорит: «Я не верю в догматы», обычно уже составил своё маленькое исповедание (догмат). Бог, если Он есть, должен быть добрым и не вмешиваться в мою жизнь. Или Бог справедлив, поэтому плохим людям в конце концов поплохеет. Или Бог - это энергия, смысл, вселенская любовь, совесть. Или Он не может существовать, потому что в мире слишком много боли. Это не обязательно чёткие убеждения. Иногда это смутное чувство или фраза из прошлого. Но именно из таких представлений человек складывает картину мира и принимает решения.

Есть и другая формула: «Я верю так, как написано в Библии». Она звучит надёжно: есть текст, есть истина, не нужно ничего выдумывать. Но ни один человек не читает Библию без толкования. Мы выбираем, с какого текста начать, какие слова считать главными, как понимать древний образ и что делать с фрагментом, который противоречит нашему опыту или соседнему фрагменту. Даже уверенность, что текст говорит сам за себя, - это уже определённый способ его читать.

И с традицией не проще. «У нас так принято» может означать верность памяти общины, а может - нежелание разбираться, почему именно так. Или вообще все, что угодно. Традиция не освобождает от личного решения. Она предлагает язык и опыт, но человек всё равно должен спросить, что они значат. Вопрос не в том, можно ли прожить без догматики. Нельзя. Вопрос в том, будем ли мы замечать свои убеждения и выведем их на свет и проверим.

Почему Христос не помещается в каталог богов

Для моего друга, который много лет изучал восточные религии, христианское утверждение о Христе так и осталось непонятным. Он пытался поставить Иисуса в один ряд с другими богами, которые являлись людям, учили, совершали чудеса или открывали путь к спасению. И в этом сравнении Христос ускользал. Я ответил ему: возможно, дело в том, что Христос - не «бог» в привычном смысле этого слова. 

В классическом религиозном воображении бог - это могущественное существо, принадлежащее к высшему миру. Он может приблизиться к человеку, явиться в человеческом облике, вмешаться в ход событий. Но всё равно остаётся существом другого порядка: он приходит из мира богов в мир людей и затем уходит обратно. Христианское утверждение о Христе устроено иначе. Оно не говорит, что Бог надел человеческую маску. Не говорит, что человек Иисус достиг божественности или был временно одержим небесной силой. Оно утверждает, что в Иисусе человеческая жизнь и жизнь Бога соединены так, что ни одна не отменяет другую.

Это невозможно понять, если мыслить, что божественное и человеческое - не совместны. Если божественное по определению означает неуязвимость, независимость, власть и превосходство, тогда Иисус - странный бог: он рождается зависимым от других, живёт среди людей, терпит непонимание, испытывает страх, страдает и умирает. Его нельзя объяснить как всемогущего, который просто разыграл человеческую драму. Тогда боль была бы декорацией, а человеческая жизнь - игрой.

Но христианская мысль рискует сказать больше: Бог не просто смотрит на человеческую уязвимость извне. Во Христе Он входит в неё. Сам становится уязвимым. Поэтому рассказ об Иисусе - не только рассказ о том, как Бог показал людям своё могущество. Это рассказ о том, что мы должны пересмотреть в самом понятии могущества. Может быть, Бог не перестаёт быть Богом, когда становится уязвимым. Может быть, любовь - не красивое качество, добавленное к силе, а способ, которым сила Бога действует.

Древние формулы о соединении божественного и человеческого могут звучать абстрактно. Но они появились не для того, чтобы превратить Христа в головоломку. Они удерживают опасное для нас утверждение: Иисус не только человек, через которого Бог что-то сообщил, и не только Бог, который на время воспользовался человеческой оболочкой. Если убрать одну сторону, исчезает смысл другой. Бог оказывается либо далёким и неприкосновенным, либо человек превращается в небесного посланника. Христианское утверждение отказывается от такого удобного разделения. 

Можно ли назвать себя христианином? 

Если традиционные формулы не являются для многих людей общим языком, то по какому признаку человек может считать себя христианином? Достаточно ли сказать: «Я верю в Иисуса»? Но у этого имени множество смыслов. Для одного Иисус - учитель. Для другого - пророк. Для третьего - любовь. Для четвёртого - Бог, ставший человеком. Можно ли всех одинаково назвать христианами? Или тогда слово теряет всякий смысл? 

Самообозначение имеет значение. Нельзя просто отнять у человека его имя и заявить, что он не тот, кем себя считает. Но одного имени недостаточно, чтобы понять содержание веры. Человек может называть себя христианином и при этом не знать ни одного евангельского сюжета. Может защищать «христианские ценности», совершенно не интересуясь Христом. Может говорить о спасении, но понимать его как гарантию собственного превосходства над другими. С другой стороны, незнание точных формулировок ещё не означает отсутствия веры. Можно не уметь объяснить Троицу и всё же доверять Богу. Можно путаться в словах и всерьёз искать Христа.

Значит, критерием не может быть только экзамен по богословию. Но не может быть им и общая доброта: добрыми бывают люди разных религий и люди без религии. И христианство не сводится к нравственному клубу, участники которого должны быть опрятнее остальных. Тогда что остаётся? 

Остаётся отношение к Иисусу - не как к символу, который каждый наполняет чем угодно, а как к личности, которая способна поставить под вопрос наши представления о Боге. Христианин - не обязательно тот, кто уже решил все богословские вопросы. Возможно, это тот, кто признаёт в Иисусе решающее откровение о Боге и допускает, что Христос может исправить его понимание Бога, добра, силы и правоты.

Такой критерий не превращает веру в набор правильных критериев. Он не требует немедленно избавиться от сомнений или стать высоконравственным. Он задаёт направление: не «я уже знаю, кто такой Бог, и Иисус - его воплощение», а «я смотрю на Иисуса и допускаю, что мне придётся пересмотреть всё то, что я считал Богом». Разница огромная. В первом случае Христос становится печатью на наших взглядах. Во втором - тем, перед кем эти взгляды должны дать ответ. 

Христос как проверка наших представлений

Мы охотно говорим, что Бог любит, но часто представляем любовь как согласие с нами. Мы хотим Бога справедливого, но под справедливостью понимаем наказание тех, кого считаем виноватыми, и оправдание тех, кого считаем своими, включая самого себя. Мы просим Бога о силе, но нередко имеем в виду способность победить, отомстить, заставить, не уступить. Христос нарушает эти привычные тождества.

Он не всегда подтверждает ожидания тех, кто считает себя близким к Богу. Он оказывается рядом с людьми, которых религиозная и общественная мораль отодвигает в сторону или швыряет на дно. Он обличает не только явных злодеев, но и праведность, которая любуется собой. Он не превращает власть в главный знак истины и не спасает себя от смерти демонстрацией силы. В центре христианской истории - распятый Христос. Это НЕ один из этапов на его пути к победе. Крест становится испытанием для самой идеи божественной силы. В Евангелии Иоанна распятие - высшая точка миссии Иисуса, его вознесение от земли, триумф. 

И вот здесь разговор о догматике теряет налет древности. Если Бог открывается во Христе, то наши убеждения о Боге должны пройти через Его жизнь. Не всё, что мы называем верой, выдерживает эту встречу. Не все, что мы считаем правдой, является ею. Иногда за «верностью истине» скрывается страх признать ошибку. Иногда «священный порядок» и традиция - это желание, чтобы никто не посмел нарушить привычный нам порядок. Христос не всегда разделяет наше священное религиозное рвение.

Но и здесь есть ловушка. Можно создать своего удобного Иисуса - исключительно мягкого, который никогда не судит; исключительно бунтующего, который всегда поддерживает нашу политическую позицию; исключительно мудрого, которого можно поставить рядом с любимыми учителями. Тогда мы снова сделаем из Христа отражение самих себя. Поэтому личное прочтение не должно быть последней инстанцией. Нужно Писание, память общины и разговор с другими людьми, в том числе с теми, кто видит в тексте не то, что увидели мы. Не потому, что община всегда права, а потому, что человек слишком легко принимает собственный голос за голос Бога.

Нужна ли новая догматика?

Если под новой догматикой понимать новый обязательный список ответов, который заменит старый, то, возможно, нет. Мы лишь сменим формулы, оставив прежнюю проблему: люди будут повторять слова, не понимая сути. Но если «новая догматика» означает ясный разговор о вере, которую мы уже исповедуем - часто не замечая этого, - тогда она необходима.

Начать такой разговор можно с простого, но неудобного вопроса: что мы имеем в виду, когда называем Иисуса Христом? Что именно мы утверждаем о Боге, говоря о Нём. Если Христос - учитель, то как он может быть откровением Бога? Если он лишь божественное существо, принявшее человеческий облик, что остаётся от реальности человеческой боли? Если же в Нём Бог действительно входит в человеческую жизнь, готовы ли мы искать Бога там, где нет ни блеска, ни победы, ни денег, ни гарантии безопасности?

Это вопросы не только для профессиональных богословов. Они касаются того, как мы относимся к слабости и ошибкам - своим и чужим, что считаем спасением, как используем религию для оправдания власти и как поступаем, когда любовь требует от нас не красивого чувства, а конкретного действия. Догмат становится живым не тогда, когда его упрощают до лозунга, а когда становится ясно, какой взгляд на мир он открывает и какие наши привычные взгляды он оспаривает.

Доверие, которое можно проверить

Так что делает веру христианской, когда догматы потеряли свою значимость? Не принадлежность к церкви, не безупречное знание формул и не личная уверенность, что «я сам всё понял и я прав». Христианскую веру собирает вокруг Христа доверие к Иисусу как к откровению Бога - доверие, которое позволяет Его жизни проверять и исправлять наши представления о Нем и о божественном. 

Это не закрывает разговор о том, кто вправе называться христианином. Возможно, одного такого критерия просто нет. Нет границы, которую можно провести раз и навсегда. Но можно назвать центр, без которого слово «христианин» теряет содержание: Христос должен оставаться не только именем, которым мы обозначаем свою группу или убеждения, но и мерой, перед которой мы сами оказываемся и с которой сверяемся. Не мы окончательно решаем, каким обязан быть Христос. Мы позволяем Христу ставить под вопрос то, что мы уже решили о Боге.

Новая догматика начинается не с нового набора непогрешимых фраз. Она начинается там, где человек перестаёт прятать собственную веру за словами «у нас так принято» или «я просто читаю Библию» и спрашивает себя: что я исповедую, когда называю Иисуса Христом, и готов ли я позволить этому исповеданию изменить меня и мои убеждения?

Другие выпуски Богословия современности